Одесса. Июнь – июль 1824 года . Кабинет в особняке графа Воронцова.

Отбросив в сторону перо, граф Воронцов прищурился, склонился опять к письму, которое все не мог дописать. За дверью нетерпеливо шаркал ногами секретарь, в передней ждал курьер: давно пора было отправлять губернаторскую почту. Присыпая письмо песком, Михаил Семенович, улыбаясь и вздыхая, скользил глазами по ровным, безукоризненным, будто бы срисованным с каллиграфического образца, строчкам:

«Мой дорогой Фонтон! * (Антуан Фонтон, близкий друг М. С. Воронцова. Сохранил многие его письма. Архив Фонтона не был тщательно изучен вплоть до последнего времени, и частью – затерян во время ВОВ. – автор.) Озарите меня еще раз светом Вашего разума. Наследство нашего доброго Инзова продолжает причинять мне массу хлопот!

Каждый из нас должен уплатить свою дань молодости, но Пушкин уже слишком удлиняет свою молодость. Попал он в общество кутил: женщины, карты, вино. Нужно отдать ему справедливость, что все кутежи эти сходят у него благородно, без шума и огласки. Поэтому будь это кто иной, нечего было бы и сказать. Но Его Величество живо интересуется Пушкиным, и в мою обязанность входит и заботиться о его нравственности. В Одессе задача эта не легкая. Если бы и удалось уберечь его от местных соблазнов, то вряд ли удастся сделать то же по отношению прибывающих путешественников, число которых все увеличивается и среди которых у него много друзей и знакомых. Все эти лица считают долгом чествовать его и чрезмерно превозносят его талант. Пушкина я тут не виню: такое отношение вскружило бы голову человеку и постарше. А талант у него, конечно, есть. Каюсь, но я только недавно прочел его знаменитый «Руслан», о котором столько говорили. Приступил я к чтению с предвзятой мыслью, что похвалы преувеличены. Конечно, это не Расин, но молодо, свежо и занятно. Что-то совсем особое. Кроме того, надо отдать справедливость Пушкину, он владеет русским языком в совершенстве. Положительно звучен и красив наш язык. Кто знает, может быть, и мы начнем вскоре переписываться по-русски…
Если Вы не читали, прочитайте «Руслана» — стоит».

Воронцов потер лоб и добавил далее,. слегка усмехаясь про себя «Полковник- адъютант *(* Вероятно, Раевский – автор.) явился ко мне с докладом, крайне возмущенный и показал мне рапорт Пушкина о своей командировке. Мой милый Фонтон, Вы никогда не угадаете, что там было.
Стихи, рапорт в стихах!

Пушкин писал:

Саранча летела, летела
И села.
Сидела, сидела — все съела
И вновь улетела.

Полковник метал гром и молнию и начал говорить мне о дисциплине и попрании законов. Я знал, что он Пушкина терпеть не мог и пользовался случаем. Он совсем пересолил и начал уже мне указывать, что мне делать следует…

Принесите мне закон, который запрещает подавать рапорты в стихах; осадил я его. Кажется, такого нет. Князь Суворов Италийский, граф Рымникский, отправил не наместнику, а самой императрице рапорт в стихах: «Слава Богу, слава Вам, Туртукай взят и я там».

Когда удивленный полковник вышел, я начал думать, что же сделать с Пушкиным. Конечно, полковник был глубоко прав. Подобные стихи и такое легкомысленное отношение к порученному делу недопустимы. Меня возмутила только та радость, с которою полковник рыл яму своему недругу. И вот я решил на другой день утром вызвать Пушкина, распечь или, вернее, пристыдить его и посадить под арест. Но ничего из этого не вышло. Вечером начал я читать другие отчеты по саранче. На этот раз серьезные, подробные и длинные-предлинные. Тут и планы и таблицы и вычисления. Осилил я один страниц в 30 и задумался: какой вывод? Сидела, сидела — все съела и вновь улетела— другого вывода сделать я не мог. Прочел вторую записку и опять то же — все съела и вновь улетела… Мне стало смешно, и гнев мои на Пушкина утих. По крайней мере он пощадил мое время. Действительно, наши средства борьбы с этим бичом еще слишком первобытны. Понял ли он это, или просто совпадение?

Три дня я не мог избавиться от этой глупости. Начнешь заниматься, а в ушах все время: «летела, летела, все съела, вновь улетела». Положительно хорошо делают, что не пишут рапорты в стихах… Пушкина я не вызывал, но поручил Раевскому (кажется так) усовестить его (намылить ему шею). Из всего мною сказанного ясно, что место Пушкина не в Одессе и что всякий другой город, исключая, конечно, Кишинев, окажется более для него подходящим. Вот и прошу я Вас, мой дорогой Фонтон, еще раз проявить во всем блеске Ваши дипломатические способности и указать мне, во-первых, кому написать, и во-вторых, как написать, чтобы не повредить Пушкину. Мне не хочется жаловаться на Пушкина, но нужно изобразить дело так, что помимо его все в Одессе таково, что может оказаться гибельным для его таланта.
Но — довольно, заплатив долг поэзии, перейдем к прозе и более существенному и ближе нас всех касающемуся, — к вопросу о замощении Одессы…

И, погрузившись в деловые выкладки и расчеты, граф заставил секретаря и курьера переминаться с ноги на ногу еще более сорока минут!

Отвлек его от дела только внезапный стук в дверь. — Войдите! – сухо бросил граф, порабанив пальцами по столу:

-Ваше сиятельство осмеливаюсь Вас тревожить по крайне неприятному поводу- в проеме двери возник высокий, тонкий силуэт . —
Вот письмо Пушкина, которое случайно я нашел у него в бюро: оно было незапечатано.. Я позволил себе.

-И совершенно зря! – резко перебил вошедшего Воронцов. Кто просил Вас об этом?!
Присутствие сего бесшабашного вольнодумца весьма опасно в крае, наводненном греческими повстанцами, Ваше сиятельство!.. Необходимо было бы принять какие то меры. Я думал…

-Что чтение чужих писем поспособствует этому? Хорошо, оставьте, я посмотрю.. Ведь кажется это просто бравада? Пушкина не так давно видели в церкви, он заказывал обедню.

— Не смею спорить, Ваше сиятельство! – фигура цеременно наклонила голову. – Однако!..

— Положительно, вокруг его имени слишком много возни! – с досадою перебил Воронцов говорящего. — Мало им всем было скандала вокруг меня с этою дурацкою эпиграммой, так и имя графини примешали, что вообще – немыслимо! Это правда разве ,что Элизе он посвящал какие то «Талисманы», что ли? — Воронцов щелкнул в воздухе пальцами, и вопросительно взглянул на человека, чье лицо оставалось упорно в тени.

«Корабли», Ваше сиятельство! – молвила язвительно фигура, и тут же спохватилась: — Впрочем, никак не могу о сем судить, Ваше сиятельство! Я небольшой любитель стихов, сие — порочное легкомыслие, не более! А Ее сиятельство графиня иной раз весела и непосредственна, совсем как ребенок, неравнодушна ко всему прекрасному и изящному, но, кажется, пропускает восторги Пиита мимо ушей. Впрочем, кто может знать? – Загадочная фигура развела руками и потупилась смиренно.

-Вы, как усердный и верный наперсник графини! – Воронцов насмешливо дернул углом рта, и больше ни один мускул на его породистом, красивом лице с холеными душистыми бакенбардами не дрогнул. Он спокойно продолжал: Вы ведь не оставляете ее уже столько лет. Вы живете в нашем доме, Вы нам – родня. Кому же доверять, как не Вам?

— Но я вовсе не имею ключа от сердца Ее сиятельства! – чуть растерянно и в то же время — насмешливо ответствовала загадочная фигура, по прежнему оставаясь в полутени дверей..

-У одесского общества другое мнение! – резко, но спокойно парировал Воронцов. Ступайте, господин адъютант, я сам решу, что можно сделать для господина Пушкина.. Похоже, одесский воздух, полный завистливой пыли вреден его блестящему таланту! Он нуждается в более спокойном месте. Я напишу в столицу, графу Нессельроде, что решат..Надеюсь, Вы не опередили меня, господин адъютант?
Ответом Воронцову было молчание. Когда он обернулся к двери, намереваясь повторить вопрос, Раевского там уже не было.

— Точно, демон! – плюнув в сердцах, осенил себя крестным знамением губернатор, и принялся спешно запечатывать сургучом бумаги. Листок принесенного письма сиротливо белел на столе.

Воронцов взял его в руки, развернул, щурясь, скользнул по строчкам, спотыкаясь о чужие начертания букв, и тут же судорожно смял в кулаке: «Уроки чистого афеизма.. Какая неуместная шутка. Какая глупость, и какой блестящий талант! Как безумно жаль юношу! Неужто не догадывался он, что за ним следят! Уже донес адъютант, глаза блестят, как у черта! Вертится тут, надоел до смерти!

И не отвадишь, экий бес благородный, все же — родня Элизе, да и жаль ее, где мне в мои годы быть ей интересным все также, как и прежде?!… Она в молодом, веселом обществе и сама – молодеет, не все же ей слезы лить по деткам, да романы глупые читать до ночи! Срочно надо графу писать в столицу, пусть ищут для столь прекрасного духа спокойное место. Ему, Пушкину, нужно отточить свой талант, а эта бездна зависти и злословия утянет его на дно, непременно! Ах, сумасшедшая голова! Слишком много подражания неудавшемуся лорду Бейрону! Слишком!»

Очнувшись от невеселых дум, генерал – губернатор сухо кашлянул, и сжигая на свече комок чужого письма, отрывисто отдал приказание секретарю, тотчас вышедшему на кашель из соседней комнаты:

— Бумаги готовы! Отдайте курьеру, да пусть спешит. Не знаете, отправлял ли какую почту на днях полковник Раевский?

-Так точно, Ваше сиятельство — с, – по военному вытянулся секретарь. – Господин адъютант вчера – письмо изволили отправить в столицу, да не одно, а шесть! И еще два — в Киев.

— Киев меня не интересует !– мрачно сдвинул брови губернатор. – Что ее сиятельство?

— Морские купания изволят на даче Рено принимать с княгинею Вяземской. С ними маленькая княжна Александра Михайловна с нянею и господин Пушкин

— А где ж наперсник? – удивленно протянул генерал.

-Только сейчас на терассе были.. Слоняются по дому, точно ворон, Ваше сиятельство, смотреть тошно!

— Не смотрите, коли тошно! – оборвал нытье секретаря Воронцов. — Поэтому то Вам и платят за два месяца вперед!

Секретарь почтительно поперхнулся: «Слушаюсь, Ваше сиятельство!» — и согнувшись пополам, растворился в июльском мареве. Жара одолевала, сонно плывя в раскрытые окна и двери. Снизу доносился приглушенный шум прибоя. Море лениво плескалось о прибрежные камни, глухо ворча, словно всем надоевшая девяностолетняя старуха.. Медленно катился к закату еще один июльский день. Еще один из оставшихся в драгоценной, редкой череде «пушкинских» мгновений в Одессе.

Правда то, что они, мгновения эти — «пушкинские» — тогда еще никто и не знал! Называли просто: «июльские», «одесские», южные..

Июль 1828 года. Одесса. Итальянская набережная.

— Господин полковник, я не желаю с Вами говорить! Не задерживайте меня долее, меня ждет Ее Величество Государыня Императрица, я не могу опоздать! — дама в пышном малиновом берете со страусовым пером, в котором многочисленные прохожие узнавали графиню Воронцову, заметно нервничая, постучала веером по дверце кареты. – Езжай, Петр, мы и так задержались!

-Слушаюсь, Ваше сиятельство! Ваше благородие, извольте отойтить малость, не ровен час лошадки англицкие помнут! – Кучер щелкнул кнутом, лошади взвились, но коренная тут же осела под недрогнувшей рукой нечаянного собеседника, заставившего сиятельную повелительницу Одессы безумно нервничать.

— Не помнут. Постоят! Мне надо сказать графине два слова! Если у нее не будет времени сейчас выслушать меня, она может горько пожалеть об этом после!

— Да как Вы смеете угрожать мне! – задохнулась гневом графиня. Ее щеки стали такими же пунцовыми, как и ее роскошный берет с изумрудным аграфом. — Кто Вы такой?!

— Я ваш долголетний друг графиня. Я тот, кого в светском кругу, жарко шепчась, называют «сердечною тайною», а попросту – любовником. Ваш беззаконный супруг, графиня, и, на правах такового, могу вам сейчас сказать все, что пожелаю! И Вы выслушаете, как Вы всегда это делали.

— Нахал! – глаза графини презрительно сузились. Да вы пьяны! Ступайте прочь и не смейте больше показываться мне на глаза. Я велю Вас не принимать у себя более никогда!

-И даже – в постели? – Раевский говорил достаточно громко, чтобы даже мимоходом слышашие остановились, как вкопанные. Толпа зевак вокруг экипажа губернаторши заметно густела. До всеобщего позора оставался один лишь миг. Графиня закусила губу и подняла высоко кружащуюся голову.

— Даже и – там! Ступайте, безумец, прочь! Могу вам обещать, что в следующие сутки Вас немедленно вышлют из Одессы, не дав даже перекладных и подорожной… Вы — низкий мерзавец!

— Конечно . Ее сиятельство предпочитает поэтов, что покорно слагают ей дифирамбы – стансы. Таких, как сосланный на Псковщину Пушкин! – язвительно выдохнул Раевский. Похоже, что он действительно, был пьян, но даже это не служило ему окончательным оправданием . Только вряд ли он сознавал свое безумство, крича в ревнивой, досадной запальчивости, затуманившей голову:

-Вы – хищница! Вы растоптали мое сердце, погубили судьбу, сломали карьеру! Я таскался за Вами, словно собака, по всей Европе, пока Вы преданно загядывали в глаза своему английскому истукану и целовали ему руку. Я терпел все унижения безропотно! А Вы?! Вы ревновали меня к каждой пылинке, вертели мною, как игрушкою, хохоча подшучивали над моими увлечениями, запрещали мне взглядвать на барышень и молоденьких дам – чем это они вдруг лучше Вас?! Вы искусно замирая трепетали в моих объятиях, а потом бежали в постель к мужу, ведь так легче было потом убедить, что дети — его! Но, видно, Бог все – таки покарал Вас за коварство и ложь, усердно забирая к себе Ваших.. наших детей!..

— Да как Вы смеете болтать такое прямо на улице?! – яростно прошептала графиня и наотмашь ударила полковника тяжелым веером по лицу. Из рассеченных бровей, щеки, губы, фонтаном брызнула кровь. Раевский пошатнулся, но устоял на ногах. – Прекратите трепать площадно имя моих детей и мужа! Вы забываетесь, господин адъютант!

-Благодарю покорно, графиня! – Напомнили. Я вероятно, не увижу Вас более. Заботьтесь о наших детях, Элиза!

-Мерзавец! Да будь они даже и Вашими, они никогда бы об этом не узнали, клянусь Богом! Вы недостойны чести быть отцом!

— Графиня предпочитает иметь детей от поэтов, это более возвышенно, не так ли? – растянулся в усмешке рот безумца, и он едва не упал, оглушенный вторым, сильным и резким ударом веера. Коренная дернулась, вырвав из его цепкой руки поводья, а по спине забывшегося адьютанта едва не прошелся кнут кучера. Карета Воронцовой, грохоча по булыжной мостовой, промчалась, подобно колеснице разгневанной Артемиды, и скрылась за углом. Толпа, охая и вздыхая, медленно расходилась, опасливо поглядывая на окровавленную, пьяно шатающуюся фигуру на мостовой..

— Спятил сердечный! – крестясь, шептала какая то благообразная старушечка в чепце. – Должно – перепил! Это ж надо, Саму Их Сиятельство бесчестил на улице! Какие слова бесстыдные говорил! «Хищница, полюбовница, дети – незаконные!» Должно, спятил, и то — верно. Не миновать ему губы. Закуют в кандалы, да сошлют на Соловки!

— Эка ты хватила, Фоминична, – Соловки. И погон с него хватит! А то сошлют в Киев или вернут к отцу – генералу под начальство! Хватит куролесить – побесился! – поджав губы, живо одернула ее другая старушка, в темном вдовьем чепце, и, подхватив под руку потащила через опустевшую мостовую. — Ты не боись, наша матушка – губернаторша себя не даст в обиду, да только сердце то женское – отходчиво. Небось – простит безумного, ежели любит.

-Нет! — раздумчиво покачала головою первая старушка. — Такого – никогда не простит! Он – материнское сердце оскорбил, деток с грязью смешал, покойных не пожалел, сие – грех великий. За то и убить мало!

-Так и едва не убила, видела, как отхлестала? Молодец, матушка Елизавета Савериевна, так ему и надо.. – и, продолжая судачить, старые кумушки торопливо исчезли за углом, усердно подметая сборчатыми юбками бульварную пыль.

Ахи и охи их оказались пророческими – в ту же ночь офицера полковника, флигель – адьютанта наместника Бессарабии и Одессы, Александра Раевского препроводили на гаупвахту, вплоть до особого распоряжения властей. От неминуемой опалы Александра Николаевича спасло лишь заступничество его отца, почтенного ветерана войны 1812 года, сенатора, написавшего откровенное письмо – исповедь императору Николаю Павловичу, и ,как сие ни странно: благоволение самого губернатора М. С. Воронцова, оставившего мятежного полковника при себе секретарем – адьютантом для особых поручений.

Внешне все оставалось, как прежде. Графиня, а позже – сиятельная княгиня — Элиза Воронцова блистала на балах и званных светских ужинах до глубокой старости. Пленяла она всех, и старых и молодых, живостью ума, теплотою взгляда, непринужденностью манер. В 1844 году уже князь Воронцов получил почетную должность наместника Кавказа. Влияние его в крае тогда еще более усилилось. В 1851 году княгиня стала Кавалерственною дамою – она была награждена орденом святой Екатерины за обирнейшую благотворительную деятельность и попечительство над приютами. В 1856 году князь Михаил Семенович внезапно скончался от осложненного воспаления легких, перешедшего в пневмонию. Княгиня Елизавета Ксавериевна надолго пережила его, заботливо разбирая ценейшую Воронцовскую библиотеку и архив документов, опубликованный позже Бартеневым, и составивший около сорока томов!

Она вряд ли вспоминала своего «демонического» любовника Раевского в поздние, зрелые годы долгой жизни. Все пылкие страсти в ее сердце улеглись и утихли давным – давно. Она была преданным другом, потом – секретарем мужа, потом его вдовой. Пользовалась в обществе неизменым почтительным уважением, и сама не опускалась до пустых сплетен. Но вспыхивала ярчайшим румянцем, проступавшим сквозь слой белил и пудры, если слышала, как на балу или званном ужине какая нибудь барышня или молодой студентик шептали друг другу на ухо неуклюже громко: «Воронцова.. Та самая! Пушкин.. Помнишь,
« Талисман»?!»

Этот «ветер воспоминаний» на чужих устах явно доставлял ей удовольствие. Пушкина она читала каждый день. Этого поклонника она помнила всегда. Ведь в его строках она была молода. Почти также вечно, как Он.

Послесловие автора.

Судьба Александра Николаевича Раевского. «злого демона» Пушкина и страстного возлюбленного Е.К. Воронцовой, сложилась не очень счастливо. Вышел в отставку, женился, овдовел через пять лет. Остался с дочерью на руках, более не женился. Встречался ли позже с Воронцовой? Неизвестно. Наверное, редко. Вина публичного скандала, так и влачилась за Раевским тяжелым шлейфом, присваивая ему на протяжении всей жизни крайне нелестные прозвища и эпитеты. Впрочем — вполне заслуженные. Из огромного числа современников, резко оценивавших его личность, неизменно выделялся лишь один, вспоминавший о нем с теплотою и сердечностью – Александр Пушкин!

Историки литературы долгое время утверждали, что графиня Элиза писала Поэту в опальное Михайловское, (*Новиков, Тынянов, Бурсов и другие.) но писем не сохранилось, как и каких либо иных доказательств пылкого «одесского романа» Поэта с графиней. Все догадки и версии всегда строились на тончайшем литературоведческом анализе Т. Г. Цявловской стихотворений Пушкина, написанных в ту пору.

Несмотря на все уважение к авторитетам пушкинистики, автору статьи данная версия представляется весьма спорной, так как поэтическое произведение отнюдь не всегда является точной биографической хроникой бытия его творца. Благодаря открытиям пушкиноведения последнего времени, (Труды Киры Виноградовой, статьи Михаила Алексеева и биографические хроники Ларисы Васильевой.) автор данной статьи берет на себя смелость утверждать, что героиней настоящего «пушкинского романа», длящегося всю его жизнь, была совершенно другая Дама, чье имя еще неизвестно широкой публике. Встреча с нею у Вас еще впереди, надеюсь.

Княгиня же Элиза, написавшая в 1833 году единственно достоверное письмо великому Поэту, с просьбою прислать какие либо его произведения «Новоросийскому альманаху в пользу бедных», в издании которого она принимала живейшее участие, осталась в памяти Пушкина, как «Екатерина Вибельман» — такой псевдоним, выбранный графиней — княгиней становится весьма прозрачен и понятен, если мы вспомним, что в Одессе он иногда шутливо называл ее :

«Принцесса Бельветриль» — за безудержную страсть часто кататься на яхте по морю и декламировать при этом строки:
«Не белеют ли ветрила..»

Это тонкое напоминание — анаграмма, (ВИБЕЛЬман – БЕЛЬВЕтриль) которое позволила себе в 1833 году княгиня Элиза, доставило Поэту, по его собственным словам бесценные мгновения счастья.. при мысли о том, что Вы не совсем забыли самого преданного из Ваших рабов?» (*Изысканное письмо Пушкина – ответ княгине и само ее послание к нему опубликованы в 3- ем томе «Писем Пушкина» Академическое издание Модзалевского 1929 года. – автор) но стоит ли так уж доверять изысканным светским формулам любезности, которыми в совершенстве владел великий русский Поэт, и которые с ранних лет привыкла слышать блистательная Элиза?.. Впрочем, судить о сем — не нам. А лишь быстротекущему потоку времени, что расставило все по местам и назвало всех «романных» героев и героинь их настоящими именами!
___________________________________
*Данная новелла представлена в авторской редакции и является лишь версией – догадкой автора, на основе тщательного документального анализа. Читатель – вправе не соглашаться.