Там же. Бальная зала и терасса особняка.

Да уж, тот вечер, точно, был грешен, и даже сейчас, не к месту вспомнив о нем, графиня залилась румянцем, и поспешила, обмахиваясь веером, к выходу из залы. Надо было успеть распорядиться в буфетной насчет мороженого и лимонаду.

alt

Но тут знакомые, сильные руки подхватили ее и закружили по паркету в бурном вихре очередного лансье.
-Александр, боже, это опять Вы! – ахнула она. – Вы преследуете меня, как будто! Ходите по пятам. Это неприлично, в конце концов!

-Моя гордая пани, мне надо с Вами поговорить, непременно.

Вы и так подкарауливаете меня постоянно! – рассмеялась она гортанным, теплым смехом. – Что Вам опять взбрело в голову?!

-Мне нужно видеть Вас, Элиза! Я умоляю! Я получил письмо от отца и от Василия Львовича.
(*В.Л. Давыдов – дальний родственник Воронцовых, дядя А.Н. Раевского, сводный брат генерала
Н. Н.Раевского — старшего, по матери. В его богатейшем имении Каменка часто собиралось обширное общество, гостили и те, которых позже назовут «декабристами»: Пестель, генерал М. Ф. Орлов,
С. Г.Волконский. Каменка располагалась неподалеку от штаб – квартиры Второй действующей армии – Тульчина. – автор.)

Они все зовут меня ехать в Каменку. Там мамА, сестры…А потом — в Киев.. Но я не в силах покинуть Вас!
Она положила руку с веером ему на плечо, и взглянула из под ресниц, нарочито скромно прошептав:
-А при чем тут я, господин Раевский?

— При том, что только Вы распоряжаетесь моею судьбою! – он ответил на ее взгляд, но смотрел на нее так неприлично долго и призывно, что она и думать забыла о кокетстве, и внезапно почувствовала себя словно голою.. Кровь прилила у ней к щекам.

— Вы даже глазами меня .. меня мучите! – в волнении она не могла подобрать точных слов по — русски и едва не сломала костяную рукоятку веера, судорожно сжав ее. – Ради Бога, что вам нужно?

— Любить Вас, мадам. Со всею страстью, на какую я только способен! Быть может, в последний раз!
-Вы ужасны! — Она надломленно рассмеялась. – Всегда добьетесь своего. Хорошо, завтра вечером, ежели у Александрин *

(* Дочь Е. К. Воронцовой, Александра Михайловна, родившаяся в 1821 году и умершая в девятилетнем возрасте, в 1830 году. – автор.) жара не будет, загляну в Вашу келью на полчаса.. Как всегда, в двенадцать.. Довальсируйте меня до Мишеля, у меня уже голова кругом совсем!

— Как Вам угодно, графиня! – Раевский с готовностью, бережно подхватил ее талию, и с ловкостью опытного танцора, довел до того угла залы, где беседовал с кем то из гостей, подтянутый, импозантный, весь будто с лощеной картинки модного журнала, тонкий, сухопарый, с неизменно благодушной улыбкой и внимательным выражением бархатистых, чуть холодноватых и чуть устало – презрительных глаз, граф Михаил Семенович Воронцов. Завидя жену с очередным кавалером, он отдал изысканный поклон гостю, и приняв супругу из рук танцора, бережно усадил ее на диван.

— Что это ты, мой друг, будто бабочка! Уже полбала прошло, а едва ли ты присела! Тебе и вредно еще, давно ли доктор бранил?!

Графиня виновато поднесла к губам руку мужа.

— Сама не рада уже , что расплясалась – разболталась! Да вот, мой нрав ногам покою не дает, ты же знаешь! — она улыбнулась мягко.- Как Александрин?

-Ничего. Получше. Ее няня совсем рано уложила, даже теплую ванну делать не стали..- тихо, по французски, ответил он.

-А Мишенька? (сын, Михаил Воронцов, наследник титула,родившейся у графини месяца за два до описываемых событий.) Я детей с этими балами и вечерами толком и не вижу! Графиня поднесла руки к вискам: О,Боже, только мигрени мне еще не хватало!

— Мишенька спит, слава Богу! Не думай о сем! Пройдись по террасе. Вот и господин Пушкин тебе с удовольствием составит компанию. И княгиня Вера Федоровна Вяземская. Соблаговолите, господа, займите на полчаса мою супругу. Авось, гости и не заметят, что бал вертИтся без хозяйки! – Воронцов рассмеялся. – А я уж, так и быть, послежу тут!

— Почтем за честь, графиня! – раздался совсем рядом мелодичный высокий голос, и, минуту спустя, она уже шла, влекомая этим голосом, быстрыми шагами, и каким то непонятным ей еще облаком обаяния, плывущим вслед за этим человеком. Княгиня Вера Федоровна, женщина живая, но несколько полная, «точно лебедушка» (А. Пушкин – П.Вяземскому. Из писем. Автор.) едва поспевала за ними, стараясь попасть в такт и шагам и рассказу, что беспрерывно лился из уст Пушкина.. Он что – то говорил о Крыме, о развалинах Бахчисарая, путешествии с Раевскими, и невозможно было устоять пред обаянием его совсем свободно льющейся речи, казалось, все еще наполненной горьковато — сухим ароматом крымских трав и густотою чернильно — бархатного южного неба. Рассказывал провожатый так, что графиня будто бы слышала, как скрипели камни под ногами генерала Раевского, который первым храбро вошел в развалины ханского дворца.

Она спросила Пушкина: «А вправду ли ржав знаменитый «Фонтан слез» во дворе жилища хана Гирея?» Поэт со смехом подтвердил, и заметив, что она легонько вздохнула, поспешил добавить, что когда будет отделывать окончательный вариант поэмы о Бахчисарае, то, помня ее разочарование, добавит к описанию сего «ржавого чуда», какую – нибудь «поэтически украшенную вольность».

Она рассмеялась, в ответ, благодарно кивнула, и вдруг заметила, что мигрень будто приснилась ей в легком, морочном сне . Замедлила шаги, расправила веер.

Остановившись около двери терассы, ведущей в залитую огнями бальную залу, уже собралась было отыскать в уме какой то лестный французский комплимент, и совсем прощально протянула Поэту руку, к которой он склонился было, как вдруг,отделившись от колонны, над ними всеми угрожающе выросла высокая, тонкая фигура Раевского, всем своим видом, даже силуэтом, казалось, источавшая горькую язвительность! От неожиданности княгиня Вяземская вздрогнула и не сумела подавить испуганного вскрика:

— Боже! Позволительно ли так пугать ночью, господин Раевский! Вы что, из под земли выросли?!

— Прошу прощения, княгиня. – церемонно наклонил голову тот. – Я никак не хотел Вас взволновать! Мне всего лишь нужно поговорить с ее светлостью, графиней Елизаветой Ксавериевной. Вы позволите? Александр? – Раевский с подченркнутой приветливостью обратился к другу, но многозначительная пауза сказала поэту больше, чем сотня слов. – Мгновенно оценив ситуацию, в которой он оказался лишним, Пушкин молча развел руками. И подхватив под руку Вяземскую, бесшумно растворился в темноте..

А Элиза, горько вздохнув, внутренне ощетинилась, будто еж — приготовилась к очередной сцене ревности. Судя по молниям в темных очах любовника, она обещала быть весьма бурной.. Впрочем, может , графиня ошиблась, и речь пойдет вовсе не о ночной прогулке? Как угадать?!

Одесса. Начало 1824 года. Комната А. Н. Раевского в особняке Воронцовых.

— О нас начинают говорить, Элиза! – Александр стоял у окна, чуть отогнув пальцами угол гардины, и наблюдая за возней крошечного щенка и кошки на лужайке. Кошка, сперва безропотно отдавшая себя во власть любопытства щенка, теперь вдруг почему то ощетинилась, выгнула дугою спину, и отчаянно пыталась оцарапать мокрый, блестящий нос недавнего друга.

Тот, недоуменно повизгивая и отскакивая в сторону будто шар, все приглашал кошку к игре, совсем не понимая, чем вызвана столь скорая перемена нравов.. А грациозная любительница игр вовсе не желала объяснять неразумному представителю щенячьего племени, что надоело ей быть плюшевою игрушкой, в его неуклюжих лапах, и что лучше бы им разойтись в разные стороны, пока не поздно!

Для миролюбия кошка была слишком горда, вот и выгибала спину в позе «войны».

« Как Элиза! – внезапно, с легкою досадою подумал Александр, и поморщился, кусая верхнюю губу. Он чувствовал, что вот — вот ее потеряет, она выскальзывала из его рук, уже противилась самолюбивому, изысканному деспотизму, капризам и прихотям любовной власти, ядовитым насмешкам.

Он так и не мог понять, было ли удовлетворено ее женское тщеславие и чисто польская склонность к кокетству этой затянувшейся связью , или она уже начинала ее тяготить, как любую светскую женщину, привыкшую к легким победам, столпотворению поклонников у ног, томным взглядам и запискам в букетах?
Он не мог, конечно, утверждать, что графиню слишком уж интересовала эта вечная суматоха, как кружево обрамлявшая жизнь любой grandе-dame* ( *великосветской дамы, истинной дамы – фр. – непереводимое почти сочетание слов – автор) , но и ручаться за спокойствие сердца непредсказуемой возлюбленной — тоже не мог! Никак.

К несказанному удивлению своему, Раевский замечал, что ревнует! Ревнует, как ярый собственник, ко всему на свете: к розе в саду, сорванной ее рукою, к салфетке, которой касались случайно ее тонкие пальцы, к листкам бумаги, смятым на столе в комнате Пушкина…

И к его летучим, огненным взглядам, устремленным на покатые плечи Элизы, на ее шляпки и шарфы, на быстро мелькавшие в вихре мазурки ножки, скользившие по паркету. Пушкин вспыхивал, бледнел, разливался под смугловатою кожей желтизною, некстати отпускал остроты.

Он начинал увлекаться не на шутку. Элиза же – только смеялась, поводила плечами, рассеянно слушала, но иногда в этой рассеянности проскальзывала искра внимательности, она позволяла поклоннику – рифмачу проводить себя то в оперную ложу, то на благотворительный концерт..

Раевского все это уже начинало сильно бесить. Ведь у Пушкина было в руках опаснейшее оружие, околдовывавшее женщин: рифмы, строки, летучий слог, изысканные посвящения, обворожительная шутливос ть, острый, пламенный ум, увлекающий за собою, как в бездну или пропасть.. Иссущающая язвительность страсти давнего любовника уже не имела столь тонкой прелести для Элизы.

Иногда она скучающим взглядом смотрела на «верного пажа», а два раза — и зевнула, прикрыв ладонью в кружеве перчатки свой прелестный ротик, «так и зовущий к поцелуям» .(Ф. Вигель. «Воспоминания.»)
«Александр – демон», как иногда называл его Пушкин, бешено ревновал даже к мужу, Воронцову, к нему — особенно пылко.

Ведь, если за душу Элизы еще можно было как то бороться, то роскошное тело ее, в долготе мягких одесских ночей все же полностью принадлежало лишь изысканно – бесстрастному английскому денди: несносному графу – мужу!

Несмотря на свои надушенные седины, а, может быть, – и благодаря им – тот имел над своенравною Элизой неограниченную власть; по одному его мимолетному знаку, она моментально, без возражений, покидала любой шумный раут или бал, оперу или спектакль, без сожалений вычеркивала любое неугодное супругу имя из списка гостей, а при малейшем «сиятельном» неудовольствии или нездоровье — целыми днями хмурилась, кусала губы, роняла платки или ложки, бледнела, и разом теряла всю свою привычную изысканную ласковость, что особенно раздражало Александра! А уж куда потом было девать эту раздраженность воспаленных нервов, он и совсем не знал!

Такая непривычная для Раевского неуверенность во власти своих чар медленно, но основательно, разрушала его душу изнутри.

А тут еще и яд взволнованных Пушкинских откровений лишал его покоя. Тот, на правах друга, постоянно, трепетно и загадочно говорил о некоей Женщине, «в которою грешно было не влюбиться», и нередко тут же ронял строфы, легкие, как морской бриз или пена на волнах, и сразу запоминающиеся.

В строфах тех тонко и точно рисовался загадочный и возвышенный силуэт обворожительной красавицы и, воспаленное донельзя, ревниво — пылкое воображенье Раевского тут же приписало всю «рифмованную дань» строк лишь Элизе — более, по его взбешенному мнению, было некому, хоть «безнравственный» поэтишка (Александр Раевский, судя по воспоминаниям современников, весьма прохладно относился к таланту Пушкина, и ни в грош не ставил его творений! – автор.) упорно имени не называл – хранил тайну романтической Любви.

Даже делал вид, что сильно рассердился на Бестужева, когда тот, в своей « Полярной звезде» опубликовал стихи, в которых привел слишком красноречивые, «узнаваемые» строки! Или те были написаны о его сестре Марии?* (*М. Н. Раевской — Волконской – автор.)

Господь их разберет, этих поэтов, бумагомарателей!

Недалеко ушел, по правде говоря Сверчок*, (*Арзамасское прозвище Пушкина. «Арзамасс» – литературный кружок, общество, основанное в Петербурге в 1816 –17 году – автор.)

от своего тезки Грибоедова, с его прескверною пиесою «Горе от ума»! Не зря того все ссылали – ссылали , да и сослали в конце концов, в Грозный – подальше от столиц, туда и дорога сумасшедшему — прямая!
С досады, сжигавшей сердце, Раевский нервно дернул гардину и оторвал залоченную бахрому на пунцовом бархате. Еще пуще разозлился на себя: непозволительно милой кокетке Элизе замечать его гнев! В его пылающей голове давно уж зрел план, которым можно было убить одновременно двух зайцев и потаскать каштаны из огня , не обжигая пальцы, но Элизе он скажет только часть его!

Впрочем, если план удастся сполна осуществить, то он отомстит и ей, своенравной капризнице! Есть какая то своеобразная, сладкая прелесть в ее слезах, в том, как она умоляюще смотрит на него, как заливается легким румянцем, натыкаясь повсюду на его тень! Такие «кружевные, дамские мученья», право, совсем уж легкая плата за его полностью исковерканную жизнь и погубленную судьбу!

Пора понять сиятельно — балованной графине, что не все позволено топтать маленькими ножками только потому, что имеешь какую то власть над мужским сердцем. Уязвленная гордость похожа на змею, если на нее наступить, она с шипением яда атакует. Усмехнувшись подобному сравнению, Раевский вполголоса повторил фразу, так как графиня, казалось, совсем не слушала его:

-Ты слышишь? О нас уже начинают говорить!

-Я поняла. И кто же? Капельдинеры в опере?

-Элиза!Оставь этот тон. Мне все равно, я лишь забочусь о твоем добром имени!

Да? Что – то не верится! Мое доброе имя, наверное, давно погублено в глазах общества.

— Никто не смеет открыто бросить камень в тебя, супругу Наместника и генерал — губернатора, но я доподлинно знаю, что не далее, как вчера граф Михаил Семенович получил два анонимных письма!
Графиня резко повернулась, зашуршали ее шелка, кружева, пахнуло знакомым ароматом дорогих английских духов, и опять мучительно закружилась голова. Черт! Надо как можно скорее покончить с этим наваждением!

— Какая осведомленность! Автор Вам неизвестен, надеюсь?

Разумеется нет, Моя графиня! Может быть, это — проныра Вигель*,
(*Мемуарист, чиновник ведомства Воронцова, впоследствии – вице губернатора Бессарабии, в те годы проживавший в Одессе, и вхожий в высшее светское общество. Оставил интереснейшие воспоминания о быте и нравах Одессы двадцатых годов 19 – го века. У него была очень прочная репутация сплетника и
любопытствующего проныры – автор.) может, кто то из совсем уж близкого окружения графа..

— Вы сами, например? – тихо уронила графиня, и усмехнувшись, посмотрела на возлюбленного – Вы же флигель – адъютант, чем не близкая персона?!

— Элиза! Как можно, что такое Вы говорите?! – с видом « оскорбленной невинности», Раевский всплеснул руками. – Я Вам наскучил, вижу! Вам,тщеславной, нужна еще одна значительная победа над чьим либо сердцем! Да вот, хоть пиита Пушкина! Далеко ходить не надо, он безумно Вами увлечен, только подсыпьте углей в тлеющий костер! Это, кстати, чуть развлекло бы Вас, поволновало Вам кровь и отвлекло от нас, бедных, внимание света..

-Что это Вы опять выдумали – увлечен?! – вспыхнула Элиза – Вам не жаль его несчастного, впечатлительного сердца?! Я подам ему ложные надежды, а потом буду отталкивать скучающим, безразличным взглядом? Хорош роман, нечего сказать! Только этого мне не хватало – невлюбленно обманывать! Я что – гризетка, по – Вашему?

-Но он сходит с ума при виде Вас! Он пропадает на Ваших вечерах, он забросил дела службы.. Его будет так легко увлечь! А Вы, наверное, и в 60 лет все будете кружить мужчинам головы, несмотря на то, что слегка располнеете и неправильность Ваших черт станет более заметною! Ах, Элиза! – льстиво — бархатно вздохнул Раевский, спохватываясь, что перегнул палку.

-Он влюблен вовсе не в меня. Он не может забыть Другую. И навряд ли забудет! Если только — в чужих краях!
– тут голос Элизы дрогнул. — Княгиня Вера Феодоровна просила меня помочь оформить Пушкину бумаги для заграничного паспорта. Я уже просила Мишеля. Он обещал мне сделать все, что возможно. (*Этот дерзкий план четы Воронцовых и В. Ф. Вяземской не был осуществлен по многим причинам. См. роман — хронику Ю. Дружникова «Изгнанник поневоле». Часть 1. – автор.) Не шепчите никому, прошу Вас, Александр! Ведь мсье Пушкин пока не очень благонадежен!

— Вы говорите об Амалии Ризнич? Уж не за ее ли длинным шлейфом хочет волочиться в Италию наш славный поэт? Это было бы расчудесно! – хохотнул Раевский, сжав пальцы в кармане в тугой кулак. Ногти впились ему в ладонь. Он сделал вид, что пропустил мимо ушей несвязную тираду графини о заграничном документе для пресловутого рифмача, но сердце царапнула ревнивая досада:

«И тут преуспел, повеса! Очаровал всех, даже эту утицу Вяземскую! Куролесит, делает вид, что все трын – трава ему, а сам сбежать хочет… Ну – ну. Оно то, может и к лучшему, отвлечет внимание от меня и Элизы, одурачит ревнивого Мишеля, «лорда Уоронцова», а там пусть на все четыре стороны катится! Еще и поможем!» – усмехнулся про себя Раевский, чувствуя, что с груди словно упал снежный, давящий ком.
— У Вас несносная манера все непременно обращать в пошлость! – сердито проворчала графиня, комкая в руках платок. — Как можно сравнивать какую то длиноносую банкиршу – еврейку с небесным созданием в строфах поэта!

Она – италианка, Элиза!

Какая разница! – вспыхивая от нелепой ревнивой досады, и сама тому удивляясь, тут же парировала графиня. – Или Вы тоже неравнодушны к ее чарам? Вы что, бывали у них ?

Да уж, приходилось сиживать за вистом пару раз с господином Ризничем, что поделаешь?.Иначе билеты в оперу не достать ! Уединенная ложа с кабинетом – только через директора театра, увы, Моя графиня! – с хохотом, Раевский развел руками и дурашливо раскланялся. Но когда поднял голову, Элизы уже не было рядом.

Лишь легкий сквозняк, идущий от двери, шевелил пышные занавеси на окне.